В последнее время работы писателя-фронтовика не входили в список самых продаваемых, однако от этого его вклад в литературу не стал меньше. Причем не только в советскую, но и в мировую. В Москве простились с Борисом Васильевым. Писателю было 89 лет. Первая работа, которую мы ассоциируем с именем литератора, конечно, «А зори здесь тихие». Одна из самых честных и пронзительных вещей о войне, о которой автор знал не понаслышке. На фронт будущий писатель ушел в семнадцать лет добровольцем. Потом Борис Васильев скажет: «Это счастье – уцелеть на такой войне, когда из класса в живых остались только четверо».
«Это была беспощадная война. И полное отвращение к войне. Это смерть, прежде всего, для женщин и детей», – вспоминал об ужасах военного времени Васильев.
Борис Васильев сказал, что захотелось написать о «своей» войне, о «тихих» подвигах и неизвестных героях. Фильм, который вскоре снял Станислав Ростоцкий, тоже фронтовик, за один год посмотрели 66 миллионов советских зрителей.
Но не только на постсоветском пространстве знают историю пяти девушек-зенитчиц и их командира. «А зори здесь тихие» даже в Поднебесной изучают в школе. Недавно китайцы и сами решили экранизировать роман Бориса Васильева, получилось 20 серий. Занятым в фильме российским актерам приходилось усмирять фантазию режиссера: то старшина Васков получался любителем восточных единоборств, то любовных сцен оказывалось больше, чем в романе. Писатель к китайскому варианту отнесся с мудрым спокойствием.
И хотя Борис Васильев всю жизнь был известен, прежде всего, как военный автор, не меньшим было его желание писать о послевоенном времени. «Не стреляйте в белых лебедей» – первый роман Васильева о современности. О тех самых новых людях, шагающих по головам. О том, как все попытки одного человека сделать мир и людей хоть чуть добрее, заканчиваются полным поражением, грубым и грязным. Роман ругали, критиковали, а потом вышел «В списках не значится», и забыли о попытке писать о том, что волнует не меньше, чем военные переживания.
Писатель понимал, что в девяностых победила вовсе не свобода, а именно новый цинизм. И боролся с ним так, как умел – срывая голос.
Однако Васильев не останавливался – он продолжал писать о страшном новом человеке. Прогремел его «Экспонат №...» – история о том, как у старухи отняли последнее письмо, оставшееся от погибшего сына: надо было школьный музей открывать, требовались подлинные экспонаты. Точно так же прогремел и был многократно обруган рассказ «Вы чье, старичье?» – снова о беззащитности, о старости, никому не нужной. Задолго до «Ворошиловского стрелка» написал он повесть «Суд да дело» – о мести ветерана, застрелившего подонка, который над ним откровенно глумился. Вещь была спорная, и многие, кстати, ветерана горячо осудили: нельзя же убивать-то! А Васильев и не оправдывал никого. Он просто говорил: на нас сегодня пришли не внешние захватчики, а внутренние, вот такие.
Он никогда не боялся стилистических «переборов», как называл это его первый редактор Полевой; не боялся взять нотой выше, высказаться радикальнее. Он понимал: сейчас нужно любой ценой растопить новый лед, наползающий на страну. Он понимал, что в девяностых победила вовсе не свобода, а именно новый цинизм. И боролся с ним так, как умел – срывая голос.