Каждый Новый год, ровно в полночь, тетин доберман прячется под ванну. Он дальтоник и не любит фейерверков. Вообще, нелюдимый. Однажды ночью страшные удары сотрясли тетину дверь. По тому, как забегала тетя, и как мрачно часы пробили полночь, доберман понял, вряд ли это добрые феи пришли.«Представим, что Новый год», – подумал он и влез под ванну.
Тетя звонит полицейским. Ей отвечают «экипаж будет». В наших Азиях это значит «мы впишем вас в протокол как холодное поперек прихожей тело с недовольным лицом». Прятаться некуда. Под единственной ванной доберман. Поговорить с гостями, а лучше укусить их собачка отказывается. В ней проснулись мизантроп и пацифист.
Этажом выше функционировал бордель. Анонимы ехали к продажным женщинам, но лифт их выплюнул тут. Будучи оптимистами, мужчины опознали в запертой двери женское кокетство. Они принялись стучать, кричали лозунги. Косяк треснул. Гости вошли и удивились, насколько непрезентабельная тетя встречает их шваброй. Они смеялись, просили прощения, оплатили косяк и ушли куда-то в ночь, срывать цветы порока. И только тогда доберман выполз. Он жалел лишь, что достался тете, не способной защитить друга. Назавтра я тряс его за уши, спрашивал, не стыдно ли жрать сухой корм.
«Оставь ребенка! – сказала тетя строго. – Что ты хочешь, у него родители – латыши!» Это правда, прибалты не общительны. Видел, как одна семья гуляла юбилей. Гости расселись, ресторан, все в праздничных костюмах землистых оттенков. Тут официант спотыкается и выливает графин компота на их папу. Вся спина и лысина в вишнях, хоть облизывай. Русский праздник тут бы и начался. Макание в салат, драка стульями, мало ли конкурсов можно устроить в честь юбиляра. А эти молча встали и вышли. Даже не плюнули в кассира. Не знаю, где местные писатели берут сюжеты с таким народным темпераментом.
Я не доберман и не дальтоник, но интроверсия зимой честнее. Уже с сентября за окном болото, с октября – ночное болото, потом – ноябрь, фонетически похожий на «Мордор». Чего радоваться-то? И в центре этого холодного, грязного ада вдруг сыплются вопросы, как будем отмечать Новый год? Семь раз в день. Я считаю, диван-салат-телевизор достаточны, а гости избыточны. И семь раз в день мне говорят, что я сухарь, и весь год теперь насмарку.
Желая прослыть весельчаком, я сломал два бильярдных кия и взорвал ракету в центре группы латышей. У нас дом на берегу, люди пришли отметить.
Стоят, смотрят на черную реку. Праздник все-таки, почему бы не помолчать торжественно. Вдруг трах-бах-искры, русские пришли. Реакция взорванных была обычной (см. историю с компотом). Латыши тихо улыбнулись, сочувствуя моей славянской криворукости. А за час до этого за мной же гналась русско-советская дворничиха с лопатой, хоть я в нее тогда и не попал.
Осень – это первые два акта Нового года. Экспозиция и перипетии. Человек набирается отчаяния, чтоб искренне потом обожраться, разрушить бильярд, потратить годовой бюджет Зимбабве, убить печень и взорвать ракетой национальное большинство.
И вот восьмое января, финал. Сижу, как крыса с электродом в голове, слушаю Севару. Первые два куплета журчат неспеша. И вдруг на отметке 3.12 выстреливает третий акт. Чума, война и разорение! И тут же, в 3.37 точка невозврата. Там я уже плачу, целую песню в монитор и хочу в Узбекистан. Третий день так.
Слава Сэ